За последние годы в России заговорили о реформе юридического образования: за последний год предлагали закрыть юрфаки в непрофильных вузах, уменьшить количество юридических институтов и обязать студентов-бюджетников отрабатывать несколько лет по специальности по примеру закона от Минздрава.
При этом в ноябре 2025 года правительство уже ввело реальные ограничения и утвердило 40 специальностей, по которым сократят число платных мест, — среди них оказались и юристы.
«Гроза» поговорила со студентами юридических вузов и спросила, что они думают о возможных нововведениях и ограничениях и как переосмыслили свое будущее в профессии за последние годы.
Я выбирал между политологией и юриспруденцией, но решил все-таки остановиться на втором — многие предметы на политологии велись на английском. Многое в восприятии профессии изменилось уже на первом курсе после зимней сессии — не из-за учебы, а посторонних событий, которые, как мне кажется, повлияли на всех и на все. Тогда встал вопрос о незыблемости права и действующих институтов.
Сокращение мест на юрфаках не вызвало у меня особых эмоций, но я, как человек с рыночными установками, понимаю, что это неправильно.
Многие юрфаки в нашей стране абсолютно безобразны. Я довольно часто общался с юристами из регионов — даже опытные люди могут не знать элементарных вещей. Во многих вузах юридическое образование выглядит грустно. Я не понимаю, зачем непрофильный вуз организует у себя программу юриспруденции. Это выглядит как будто для галочки, для высасывания денег — чтобы и бюджет перечислял, и платники платили. Чисто для диплома — тоже грустно, а потом говорят, что у нас юристов много. Плохих юристов много — хороших немного.
В топовых вузах, как мне кажется, набор так и останется: условные МГУ и ВШЭ сохранили свои места, потому что есть запрос.
Мне сложно представить, что для юристов тоже могут ввести отработки по примеру медиков. Вряд ли юриста будут брать и отправлять в суд работать секретарем. Конечно, заставить можно, но как?
Для меня это абсолютно неработающая модель. Медиков заставили, но ты задумываешься: как выжить на зарплату среднестатистического работника в регионе? В юриспруденции то же самое — секретари довольно часто получают очень маленькую зарплату. Обычно ими работают те, кто хочет пробиться в судейский корпус: сначала ты секретарь, потом — помощник судьи, а потом — возможно, сдаешь экзамен и идешь работать судьей.
Законы действуют — мы не живем в анархии. Есть большое количество правонарушений, преступлений, но право все равно живет. Систему просто так не разрушить. Как будто бы и нет цели ее разрушить.
Мне сложно говорить о своих дальнейших планах из-за сложной экономической ситуации. Раньше выпускники ВШЭ могли спокойно устраиваться в хорошие фирмы, консалтинги. Сейчас это более проблематично, потому что нужды [в специалистах] все меньше и меньше. Причем текучка сохраняется, но на место ушедших специалистов никого не нанимают из-за кризисной ситуации.
Полноценно развиваться в профессии можно всегда — даже в самых сложных ситуациях. Важно понимать, какой трек ты выбираешь. Есть те, кто идет в гражданское право — оно жило, живет и будет жить. Это то право, в которое [государство] стараются не влезать, и люди в консалтинге и адвокаты гражданского права работают спокойно. По обычным уголовным, как мне кажется, тоже ничего не изменилось. Ты рассматриваешь дела у тех же судей, у которых рассматривали их и 10 лет назад. Если говорить о политических делах, то все прискорбно, но это все и так понимают.
Изначально я поступил в другой московский вуз на программу, связанную с политикой, потому что всегда хотел ей заниматься. Позже я пожалел, что выбрал это направление — оно совсем не оправдало моих ожиданий, и уже через год я поступил в МГЮА.
С тех пор я десять раз передумал становиться политиком. Сейчас заниматься этой деятельностью по-честному — почти что преступление: в стране немало политических заключенных, которые сидят исключительно за справедливую критику властей, огромному числу активистов пришлось уехать, а некоторые даже убиты.
В школе я воспринимал юриспруденцию как не очень интересную сферу. Спустя годы обучения я понял, что ошибся — я даже представить не мог, что получать такое образование настолько интересно. Мне все очень нравится.
Я отношусь к этому максимально негативно. Ни юристов, ни медиков, ни кого бы то ни было еще никто не вправе принуждать «отрабатывать» свои дипломы — это издевательство.
Эти ограничения не лишены смысла: юридическое образование действительно получает намного больше людей, чем нужно государству и рынку. Видимо, у многих людей с дипломами не получается найти работу с высокой зарплатой.
С другой стороны, это очередное ущемление прав граждан — если человек хочет поступить именно на юриста, получить юридическое образование и никакое другое, то почему государство за него решает, что оно ему вовсе не нужно? Так что однозначно не могу сказать, хорошо это или плохо.
Сразу после окончания вуза я не планирую работать по профессии — хочу пойти в предпринимательство. Учитывая мой профиль, государственное право, я хотел бы когда-то стать государственным гражданским служащим и продвигаться по карьере в этом направлении. Но это может произойти только в отдаленном будущем.
Раньше была возможность хоть в какой-то мере критиковать действия властей, указывать на их несправедливое отношение к людям, а сейчас за любую нелояльность грозят штрафами, отчислением, увольнением и преследованием.
В том числе из-за этого я пока решил не устраиваться [на работу] по профессии. Сейчас совсем не хочется связываться с государственным аппаратом — в этой среде требуется проявление максимальной покорности.
В старшей школе я заинтересовалась как устроено государство, но уже тогда совсем не хотелось ассоциировать себя с политологами. Ближе всего к политическим процессам оказалось право.
Я пошла не в тот вуз, который хотела, поэтому ожиданий от учебы не было. Я смотрела сайты Шанинки и Европейского университета: интуитивно хотела туда, хоть и не особо понимала их престижность. В итоге я оказалась в провинциальном, но крепком юридическом вузе.
Я не знала, кем хотела стать по профессии, — просто хотелось быть хорошим и честным человеком. Позже оказалось, что вариантов после выпуска не очень много: ты работаешь либо ментом, либо в госорганах, либо корпоративной акулой, либо выполняешь монотонную бумажную работу. Выбор очень скромный и неинтересный.
Сами образовательные программы вызывают холодок по спине: например, в вузе, где я училась, часы на основы российской государственности выделили за счет сокращения часов по экономике и английскому языку. Мои знакомые на пятом курсе сейчас изучают историю России: им бы к государственной итоговой аттестации готовиться, а не про половцев разговаривать.
Откуда возьмутся хорошие адвокаты, если на паре можно услышать от преподавателя совет «хватать всех подряд, а потом уже разбираться»? Тем не менее, профессиональные адвокаты, к счастью, появляются, но я не уверена, что это заслуга преподавателей университетов.
При этом было много хорошего — например, классные преподаватели, от которых можно было узнать что-то актуальное. Я рада, что сохраняю контакт с теми, кто даже в стенах российских вузов продолжает делать потрясающие проекты. Мне кажется, если бы у вузов была реальная независимость от государства, мы бы увидели множество талантливых людей, мероприятий и исследований.
Мне не нравится, что университетское образование становится слишком утилитарным: если твое направление не вписывается в потребности экономики, ты оказываешься за бортом. Хорошим абитуриентам сейчас, кажется, вообще невозможно поступить в вуз — много военных квотников и сокращений платных мест. Если все-таки ты учишься по контракту, приходится платить баснословные деньги. В итоге решает не качество подготовки абитуриента, а его социальное положение. Юристов много, но качественных — совсем нет. Странно решать эту проблему через сокращение мест. Надо улучшать программу, привлекать классных преподавателей, чтобы получать профессионалов.
И сокращение мест для студентов приведет к увеличению числа тех, у кого нет отсрочки от армии. Сейчас это очень рискованно.
С другой стороны, кто позаботится об экономике вузов? Если вуз выпускает только юристов, откуда он возьмет деньги на зарплаты [преподавателям]? Вряд ли ректор откажется от части своего оклада в пользу преподавателей. Это приведет к оттоку крутых специалистов, которые оставляют надежду на то, что в наше время можно оставаться профессионалом в праве.
Если бы мне сказали, что я не могу идти учиться на юриста, а должна вопреки талантам и интересам получать образование инженера, потому что это важно для экономики страны, я была бы страшно возмущена. В молодости, когда хочется ставить амбициозные цели, тебе на пороге говорят: «А ты нам тут такой хороший и не нужен».
Мне кажется, введение отработок для юристов возможно. Меня бесит, что студентов воспринимают как тех, кого спокойно можно использовать для государственных целей. Почему не улучшают условия, чтобы люди сами захотели идти работать? Почему надо ломать жизни и надежды людей? Это просто нечестно.
Нарушение права не создает право — это просто нарушение права. Появление нового политического дела — это не результат отсутствия права, это его нарушение. И это ненормально. Об этом нужно обязательно помнить и не отчаиваться — время обязательно придет.
Если есть возможность применять свои юридические навыки, чтобы помогать людям — обязательно делайте это. Я бы очень хотела, чтобы мы уважали права человека и понимали, что «иноагентские» законы, статья за «фейки» или «экстремизм» — это не правовые законы, а примеры нарушения права.
[По поводу будущего в профессии] все просто: работаешь в госорганах — продаешь душу, работаешь адвокатом — имеешь ноль гарантий и вынужденно оказываешься слабой стороной, потому что суд пляшет под дудку прокурора. И то, и другое меня очень пугает. Сейчас я очень фрустрирована происходящим — мне нет места в государственной юриспруденции, а та, что независима — от адвокатуры до НКО — становится небезопасной.
Пока я училась, появилось желание работать в некоммерческом секторе и использовать юридические инструменты для того, чтобы делать мир лучше. Думаю, не я одна с таким намерением вышла с юрфака. Однако в России легальный гражданский сектор настолько скукожился, что из возможных вариантов остались лишь патриотические и поддерживающие государство организации — туда лезть не хотелось совсем, и пришлось искать себя в чем-то другом, близкому к праву.
На первом курсе преподавательница по теории государства и права сказала, что из меня может получиться хороший юрист. Надеюсь, она не ошиблась.
Я выбирал юриспруденцию, четко не понимая, что из себя представляет профессия — у меня были лишь общие представления из фильмов и книг. В школе мне больше нравились гуманитарные науки — в первую очередь обществознание и история, и на основе этих интересов я решил пойти на юрфак.
Понимание профессии произошло лишь после второго-третьего курса, когда началось разделение по профилям — гражданско-правовое, уголовно-правовое, государственное право и конституционное. Тогда при выборе направления ты уже более-менее понимаешь, кем хочешь стать и чего ждешь от профессии.
За годы обучения мое восприятие специальности сильно изменилось. На это есть несколько причин. Во-первых, в стране все хуже и более выборочно работают законы — нет принципов законности и правового государства, когда все равны перед законом. Нормы специально пишутся так, чтобы они применялись произвольно и хаотично — выходит, что в двух примерно одинаковых ситуациях закон может применяться по-разному, в зависимости от воли судьи или правоохранителя. Ситуация становится только хуже.
Во-вторых, сами законы пишутся так, что они становятся все больше похожи не на нормативные акты, а на инструкцию от микроволновки. Мало того, что простые граждане ничего не понимают, так еще и самим юристам их тяжело воспринимать.
В остальном профессия многогранна, в ней можно работать по самым разным направлениям — от полицейского до судьи. Правда, если человек получает только бакалавриат, у него сами по себе ограничены карьерные пути. С магистратурой или специалитетом появляется больше возможностей — например, можно стать прокурором, судьей и — с недавних пор — адвокатом.
К этому решению я отношусь негативно — у человека должен быть выбор, куда пойти [учиться].
Очевидно, что у государства есть интерес в людях, которые идут на технические специальности, — они важнее с практической точки зрения. Если государству и нужны юристы, то в профильных вузах министерств, откуда выпускники пойдут работать на государство. А те, кто поступает в гражданские вузы, не факт, что дальше будут работать на государство — например, они могут пойти частными практиками. В таких людях государство не заинтересовано.
Уже существует механизм, когда на юридическом [направлении] бюджетных мест делают меньше, а на технических специальностях — больше. В целом это решает проблему.
Эта инициатива кажется очень маловероятной и нереалистичной — государство в этом не заинтересовано. Оно хочет, чтобы врачи и педагоги были повсеместно, но в юридической сфере таких проблем нет. Правда, есть нехватка кадров в судейском корпусе и правоохранительной системе, но заставить выпускников идти, например, в полицию, просто невозможно из-за специфического набора требований.
Законы работают во многих сферах, которые не касаются политики. Например, если мы говорим про споры между физическими и юридическими лицами без государственного участия, в таких случаях суд действительно принимает решения, основываясь на законе и рекомендациях высших судебных инстанций.
В политической сфере законы не работают — более того, они написаны так, чтобы могли применяться хаотично. Оправдательных приговоров у нас меньше одного процента. Возбуждаемые дела доходят до суда в менее половины случаев — они прекращаются еще на стадии предварительного следствия. А если все-таки дела доходят до суда, у следствия есть значительные доказательства вины, и суд склонен доверять больше стороне обвинения, чем защиты.
Большая категория дел идет по упрощенному порядку — когда человек признает вину уже на этапе начала следствия. За счет этого назначается более мягкое наказание. Получается, государство добивается справедливости в более быстром порядке.
В большинстве случаев человек признает вину, когда он и правда виновен, но даже если попался невиновный человек, и есть цель его закрыть, суд встает на сторону обвинения, закрывая дыры в их аргументации. Считается, что если человек при угрозе реального наказания, получает штраф — это уже хороший результат, победа.
Я сознательно выбирал прикладную гуманитарную дисциплину, которая позволила бы не только заниматься теорией, но и иметь возможность зарабатывать. Я ожидал, что юриспруденция даст мне сильную гуманитарную базу. Как я понял потом, в юридическом образовании ее нет.
Юриспруденцию я воспринимал и как профессию, которая открывает широкое поле возможностей построить карьеру в бизнесе и политике — значительная часть политических деятелей имеет юридическое образование.
Сначала я поступил в МГЮА — там меня абсолютно не устраивало качество образования. На первом курсе профильных предметов практически не было, а те, что были, почему-то строились вокруг презентаций. Это худший из возможных способов получить хоть какие-то реальные знания и навыки.
Во многом это следствие масштаба: МГЮА — это огромный университет, около 15 000 студентов, девять институтов внутри, и все они так или иначе выпускают юристов. При таком потоке неизбежно получается лотерея: кому-то достается преподаватель по уголовному праву, который влюбляет в предмет, кому-то человек без особого желания этим заниматься. Мне чаще везло со вторым. А пропускать [занятия] при этом я не мог: сидел на занятиях у людей, от которых получал меньше, чем из обычной книжки или конспекта студентов с другого факультета.
Еще отдельная история была с устными экзаменами по билетам. Меня это всегда возмущало, потому что юрист — это прежде всего про поиск информации и умение с ней работать, а устный ответ проверяет только память и умение говорить, ничего больше.
На первом курсе нас было всего 200 человек, к концу дошла примерно половина, и это меняет все качество взаимодействия: преподаватели тебя знают, с кафедрами можно нормально общаться, возникает какая-то живая горизонтальная коммуникация.
И главное — там была серьезная теоретическая база. Философия права, основы конституционного права, понимание того, что закон и право — это не одно и то же, что интерпретация судами может быть противоречивой и даже неправильной. Мы начали изучать не только закон в узком смысле, но и право как систему отношений и институтов и то, как работают сами правовые конструкции. Нас учили мыслить, анализировать проблемы с точки зрения экономики, политики, логики законодателя, а не воспринимать законодательство буквально и формально. Там мы очень критически подходили ко всему законодательному корпусу и отмечали его изъяны.
Сокращение набора на юриспруденцию вызывает у меня настороженность — мне не близка логика, когда государство напрямую вмешивается в частные и рыночные отношения.
Хотя с самим посылом я скорее согласен: юристов действительно слишком много. Юриспруденция есть практически в каждом университете независимо от его уровня. Если говорить о реально качественном юридическом образовании, на всю страну наберется не больше семи вузов.
Как человек внутри профессии я формально оказываюсь в выигрышной позиции, если юридическое образование станет более эксклюзивным: при меньшем количестве выпускников конкуренция на рынке труда должна снижаться. Однако я сомневаюсь, что эффект будет значительным: скорее всего, будут закрываться именно те направления и программы, выпускники которых и так редко работали по специальности.
Я сам получил юридическое образование в непрофильном университете, и при этом считаю его одним из лучших в России. Если последовательно применять этот критерий, то к «непрофильным» формально относятся и МГУ, и ВШЭ, что само по себе выглядит довольно странно.
В целом я негативно отношусь к столь прямому и жесткому вмешательству государства в образовательную сферу. Если университет объективно способен обеспечить высокий уровень преподавания, и если туда идут мотивированные абитуриенты, я не вижу оснований запрещать такие программы только из-за их формальной «непрофильности».
Я не воспринимаю эту идею реалистичной, потому что не вижу в юридической сфере острой системной нехватки кадров, сопоставимой с той, которая существует в медицине.
Законы в России работают — по ним живут, по ним выстраиваются экономические, социальные и частноправовые отношения, и подавляющее большинство норм применяется именно так, как они написаны. Я бы сказал, что 99% законодательства — работает.
При этом существует проблема высокой политизации юридического процесса, но она затрагивает крайне небольшой массив дел, преимущественно в уголовно-правовой сфере. В масштабах всего правового поля это доли процента, хотя даже такое количество нельзя считать нормальным.
Есть и откровенно спорные решения высших судебных инстанций, которые трудно согласовать с доктриной и теорией права. Показательны случаи, подобные делу Долиной, когда одно судебное решение фактически дестабилизирует целый сегмент рынка, рынок недвижимости, и это вызывает серьезные вопросы к правовой определенности.
Из России ушли практически все топовые международные юридические фирмы — из-за этого рынок объективно «просел»: сократились возможности международного представительства, какое было раньше, стало меньше карьерных перспектив, а условия труда в среднем ухудшились.
Я работаю в частноправовой сфере, поэтому не могу сказать, что сталкиваюсь с какими-то прямыми ограничениями в своей профессии. При этом публично все чаще обсуждаются идеи об адвокатской монополии — такие инициативы мне не близки. По законопроекту Минюст получает право возбуждать дисциплинарные производства против адвокатов и оспаривать в суде решения советов адвокатских палат. То есть государство получает прямой рычаг влияния на то, кто остается в профессии. Это означает возможность устранять неугодных представителей из нужных дел под любым формальным предлогом. Я не вижу внятных аргументов, кроме стремления государства к более жесткому контролю над юристами.
Практическое следствие всего этого: рост цен на юридические услуги. Предложение на рынке сократится, издержки адвокатов вырастут, и на фоне недавнего повышения госпошлин правосудие просто станет менее доступным для обычных людей.
Я выбрал юриспруденцию, потому что меня всегда интересовали законы и политика. У меня всегда было плохо с точными науками, но хорошо с речью — для юриста это немаловажно.
За годы учебы восприятие профессии не изменилось сильно. Добавилось конкретики, но общее понимание того, что юристы — проводники в мир тяжелой бюрократии, осталось. У меня не оправдались ожидания лишь по востребованности на рынке труда и зарплат начинающих работников: сейчас везде нужны люди с опытом, а студентам на очном отделении найти работу почти нереально.
Рынок образовательных услуг на то и рынок: он должен регулироваться спросом и предложением. Если люди хотят учиться на юристов, то нужно отвечать спросу, а не загонять людей палками туда, куда сейчас нужно государству.
С юристами в России ситуация такая же, как и во всем мире — учащихся больше, чем работников, и это нормально. Даже если ты не будешь работать по профессии, образование юриста никогда не будет бесполезным: мы повсеместно сталкиваемся с правом и государственными органами. Вчерашний выпускник с этим справится гораздо лучше, чем обыватель без образования. Образование юриста в целом полезно по жизни.
Я согласен отчасти с тем, что законы не работают. Там, где есть политический интерес государства законы не работают — наступает этакий дикий запад. В сфере гражданского права — чистая состязательность сторон.
Изначально я хотел быть адвокатом по уголовным делам, но, когда глубже погрузился во все, захотел стать корпоративным юристом или же связать свою жизнь с гражданским правом. Три месяца я проработал в сфере банкротства физических лиц и сейчас нахожусь в активном поиске работы. Моя цель — работать по профессии, и пока что с горем пополам, но получается.
Мой дальнейший план прост — найти профильную работу, которую можно совмещать с вузом, нарабатывать опыт и строить карьеру. Ограничения касаются только юристов, которые работают в политической сфере, так как там есть прямой интерес государства — людей душат также, как и оппозицию. В теории я могу полноценно развиваться, но на практике студенту-очнику найти работу очень сложно.