Софья Федорова — студентка юрфака Казанского федерального университета. После начала войны против Украины Софья активно начала заниматься правозащитной и политической деятельностью: она участвовала в выборах в Государственную думу от «Яблока», продолжает развивать отделение партии в Казани и привлекает молодежь в политику.
За два года активисткой деятельности Софья успела провести десять суток под арестом, а некоторые знакомые теперь не хотят встречаться с ней в общественных местах и предлагают видеться по ночам в парках. Авторка «Грозы» Нина Горчавая поговорила с Софьей о том, как она стала кандидатом в члены партии «Яблоко», почему, несмотря на риски, продолжает заниматься политикой в России, а также о том, как уехавшие за границу политики могут помогать тем, кто остается внутри.
— Почему ты вступила в «Яблоко»?
Я пришла в партию почти два года назад, помогала девочке с организацией отделения в Казани, но потом я стала кандидатом в члены партии и начала работать с этим отделением. Оно было, честно скажу, мёртвое: никто не проводил мероприятия, не было инициативных ребят, не решали социальные проблемы. Отделение работало в формате одного дня вечера писем политзаключенным в месяц. Очень много времени и средств мы потратили на то, чтобы сегодня к нам приходило по 15–30 человек в месяц.
«Яблоко» — единственная оппозиционная партия, которая говорит то, что она считает нужным и делает это на достаточно высоком уровне. Поэтому я выбрала ее как институт для развития, чтобы говорить с людьми о своей повестке и о том, какие законодательные инициативы я считаю нужным внести и что хочу изменить в правозащите.
Я занималась местным активизмом, работала с населением, решала социальные проблемы. Мне это начало нравиться, но это не понравилось нашим властям в Казани. Пошли давления и задержания.
— А за что тебя задержали?
Это было около двух лет назад, когда мы возлагали цветы в день памяти Бориса Немцова. Нас было несколько человек — то есть это мероприятие, которое не требует согласования. Через какое-то время приехали сотрудники отдела ЦПЭ [Центра по противодействию экстремизму], взяли у всех документы, сказали, что это несанкционированная акция, и увезли нас в отдел.
После этого вынесли постановление о назначении административного наказания, оставили на ночь в отделе, а на следующий день — суд. Он вынес десять суток ареста.
Здесь у меня появился вопрос: почему у нас в Казани нет института защиты? То есть меня посадили, никто это не оспаривал, не обжаловал, в отдел полиции тоже никто не приехал.
— После этого ты решила создать правозащитную организацию в Казани?
Да, я поняла, что нужно развивать институт правозащиты. Так появилась правозащитная организация «Ирек», которая на сегодняшний день стала неким объединением активистов Казани. [В «Иреке»] занимаются не только юридической поддержкой, но и пишут обращения, связанные с социальными проблемами.
Мое задержание было показательной ситуацией, после которой я поняла, что актив людей и вообще общественности зависит от того, насколько они уверены в завтрашнем дне, в своей безопасности и защите. Сегодня люди этого не видят.
Я взяла эти дела, в том числе [дело] девушки, которая со мной сидела. Свое дело я сейчас обжалую в кассации, хотя прошло уже полгода. Но я сказала: надо будет, мы до президиума Верховного суда дойдем, потому что все это беззаконие — его нужно до конца доводить, а не бросать на апелляции или кассации.
У нас нет в Казани правозащитников и юристов, которые это делают не ради денег, а ради идеи. Я за эту работу денег не беру, я это делаю, потому что считаю важным дойти до последней инстанции.
— Как люди реагировали на агитацию за «Яблоко»?
Какого-то сильного негатива со стороны избирателей не было. Они, наоборот, всегда приветливы, рады, что люди борются, что люди не молчат. Радует, что они остаются в стране и готовы идти на выборы, помогать и наблюдать.
Иногда задают встречные вопросы и готовы даже были помогать в распространении листовок. Например, в моем штабе тридцать человек, у всех разный возраст: есть люди, которым и по 40, и по 50, и по 20. Средний возраст тех, кто хочет стать сторонником партии, — 21–25. Их, наверное, 70%. К нам и до 18 лет приходят.
Даже молодые семьи берут листовки. Когда разговариваешь с ними, то их интересуют не вопросы войны: им хочется узнать про льготы для детей. А если мы говорим про пенсионеров, то им важны пенсии, их тоже не интересует эта война.
Вот когда война закончится, то и деньги в бюджете появятся для семей с детьми, и экономика улучшится. Всё от этого зависит. Они знают, что это конфликт затяжной, долгий, непонятный, поэтому просят дать то, что реально осуществить, эти льготы, эти проезды для детей, еще что-нибудь.
Есть люди, это очень маленький процент, которые видят эту листовку «За жизнь без страха», за соглашение о прекращении огня, они ее отдают обратно: «Нам такое брать нельзя».
Есть и аполитичные: «Мы вообще на выборы не пойдем, нам это неинтересно, ничего никто не поменяет». Но это маленький процент. Большая часть людей знает о партии «Яблоко» и одномандатниках. Они готовы за них голосовать.
— После снятия федерального списка «Яблока» с выборов не возникало ли у тебя ощущения бессилия и бессмысленности участия в политике?
Нужно верить в лучшее. Результаты выборов всем очевидны. Но моя мотивация — это люди, которые меня окружают.
Я не столько хочу получить победу на этих выборах, сколько заручиться поддержкой людей и понять их запрос на изменения в Казани и по России. До предвыборной кампании почти никто не знал о партии «Яблоко» и правозащитной организации «Ирек», а сейчас люди видят и читают нас в соцсетях, приходят на приемы, говорят о своей поддержке, о своих проблемах и вере. Это главная мотивация для меня и для всей нашей команды.
Ты просто понимаешь уровень ответственности перед ними и не можешь опустить руки, сказать, что, если мы в Госдуму не прошли, то будем дальше сидеть и ничего не делать. После выборов мы планируем повышать гражданскую активность и говорить о правах в Казани. Эти выборы не последние, еще будут и муниципальные, и в Горсовет, и в другие инстанции. Будем бороться, будем показывать, что мы есть, ни в коем случае не опустим руки, вне зависимости от фальсификаций.
— Допускаешь ли ты, что из-за своей политической деятельности можешь оказаться в тюрьме?
На самом деле очень сложно сказать. Разные бывают случаи, непонятно, когда тебя захотят закрыть за решётку.
Оппозиционная политика дело такое, что ты можешь вроде как делать всё, что тебме по закону дозволено, и даже что-то перешагивать, и оставаться на воде, а может быть так, что ты ничего не сделал, только один пост написал и тебя на 11 лет закрыли.
Здесь, наверное, нужно понимать резонность того, что ты делаешь и что ты от этого получаешь, а окажешься ли ты за решеткой — это вопрос очень щепетильный, непонятный.
Все, что я делаю сейчас — в рамках закона. Я всегда беспокоюсь за свою безопасность, сидеть в тюрьме я не готова. Хотя по поводу тюрьмы у меня мнение каждый день меняется, но я всегда держу в голове, что вариант уехать за границу и обустраивать свою безопасную жизнь там, делая что-то для людей в России, у меня остается.
Когда я иду на какие-то, так скажем, яркие оппозиционные мероприятия, я всегда задаю себе вопрос, насколько это соответствует моим идеалам, моим ценностям, насколько это безопасно, в первую очередь, для меня и для людей, которых я вовлекаю во всю эту политику.
— Как ты относишься к российской оппозиции, которая уехала из страны? Может ли «Яблоко» сотрудничать с ней?
Сотрудничать они могут, но единственное, что их разграничивает — первые находятся в России; другие — за ее пределами. Люди в России намного больше подвержены рискам, и их спектр действий ограничен.
Что касается деятельности оппозиционных релокантов, я считаю, что они должны показывать, что они есть, проделывать какую-то работу они обязаны. Но то, что они там придумывают, за рубежом и остается. То есть всё, что касается российских граждан, всё, что пойдёт на пользу для развития страны, — это нужно лоббировать, это нужно продвигать, просто с помощью более безопасных механизмов.
Пожалуйста, делайте это через представителей партии «Яблоко», общайтесь, предлагайте, развивайте, но делайте это в рамках закона и думайте в первую очередь о безопасности людей, которые находятся в России, потому что никто из России уезжать не хочет.
— Как ты думаешь, сможет ли «Яблоко» сохранить интерес антивоенной молодёжи после выборов?
Это возможно только в том случае, если сейчас мы будем работать с людьми, которые приходят в штабы. На встрече с кандидатами в Москве нам сказали, что главное — не победа в этих выборах, а удержание той молодёжи, которая будет строить наше будущее, готовить его к следующим выборам.
Выборы — это всегда широкая возможность заявить о своей программе, заявить о том, что мы не согласны, и это молодёжь подхватывает, ей это нравится. Она и в политике участвует, и агитацию проводит, и с населением общается.
— Как родители и близкие относятся к твоей правозащитной и политической деятельности?
Переживаний абсолютно никаких. Я раз в месяц с ними созваниваюсь, то есть у меня постоянного контакта с ними нет. Мы не в конфликте, просто у них работа и у меня работа.
Они смотрят на мою деятельность с позиции «тебе комфортно и удобно — пожалуйста, делай, только помни о своей безопасности».
Недавно созванивались с мамой по поводу голосования. Я говорю: «Мам, ты на выборы пойдёшь?» Она: «Да». Я говорю: «А за кого голосовать будешь?» Она: «За „Яблоко“, конечно». Хотя у меня родители аполитичные люди, любят через ДЭГ [дистанционное электронное голосование] формальную галочку поставить.
Вся эта ситуация со снятием списка повлияла даже на мнение людей из 90-х, которые, грубо говоря, никакого значения голосованию не придавали, на выборы не ходили.
Но родителям я не говорила, что сидела десять суток, чтобы лишний раз их не волновать, а недавно решила рассказать. Мама ответила: «Ладно, я тебя поняла. Давай быстрее иди на Вайлдберриз, а то у меня потом деньги спишут за то, что ты заказ не забрала». (Смеется).
Большинство друзей и знакомых меня поддерживают и говорят, что я молодец. Но с некоторыми людьми общение перешло в более закрытый формат. Это, наверное, единственная издержка во всей моей деятельности.
— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что с некоторыми людьми общение стало более закрытым?
И в университете, и в администрации города знают, что я а-ля местная оппозиционерка, которая не согласна с тем, что происходит. И если человек состоит в «Единой России» или работает на госслужбе, то, наверное, такое общение будет не совсем приветствоваться.
Это преподносится в формате: «Ты молодец, мы с тобой общаемся, но давай, например, общаться не во ВКонтакте, а в Телеграме или Сигнале». Или: «Давай будем встречаться не в кафе, а ночью в парке, чтобы нас никто не увидел». Приходится иногда соглашаться.
В университете кто-то может увидеть, что со мной стоит какая-нибудь девушка, — это сразу вызов в администрацию университета, а потом вопросы: «Что там, как там „Яблоко“?». Какая-то девочка мне сказала, что ее предупредили: «Вы с Софьей общайтесь, но на то, что она вам предлагает, соглашаться не надо».
— Тебя не обижает, что люди отказываются с тобой общаться из-за того, что ты занимаешься политикой?
Проверяется прочность общения с друзьями. Если они не готовы общаться со мной из-за моей деятельности, лучше я об этом узнаю сейчас и в таких обстоятельствах. Если человек отказывается, грустно, конечно, но я понимаю, что он в приоритет ставит не дружбу, а свою безопасность. Это его право, я не могу этому давать негативную или положительную оценку.
— Почему для тебя важно оставаться в России?
Я очень расстроена, что молодые, перспективные, активные и умные ребята развивают и тратят свой потенциал за рубежом, а не в России.
Здесь есть вопрос: насколько человек готов пожертвовать своим комфортом и безопасностью, для того, чтобы развивать свою родину, где живут его друзья, семья. Я пока что не могу представить ситуацию, чтобы я уехала и делала все, что делаю в России, за рубежом.
Я общалась с релокантами, и они у меня вызывают какую-то жалость, потому что покинуть свою страну из-за действий властей, которые развязывают непонятную войну, сажают непонятно за что, — это грустно.
То, что я делаю, я считаю своей обязанностью, это приносит мне удовольствие. Тем более как правозащитник, как юрист, я должна отстаивать интересы граждан и быть всегда на стороне закона, развивать этот закон для того, чтобы он работал на людей, а не на власть. Делать это за границей достаточно тяжело, поэтому я считаю своим долгом оставаться здесь и все свои силы и знания направлять на развитие своей страны, там, где я родилась. Чтобы жизнь моих детей и будущих поколений была только лучше.
Я сама столкнулась с этой системой, я вижу её изнутри. И, наверное, когда человек в этом живёт, ему тяжело из этого выйти. Он понимает механизмы, как и что работает, когда он своими глазами видит, как воруют, как судья несправедливо выносит решения, отклоняет все ходатайства. Ну, я уеду, а мои родственники, мои друзья, люди вообще, есть очень много незащищённых слоев населения, тут останутся. Я что, не буду им помогать?
— Какой ты хочешь видеть Россию через 20 лет?
Для меня, как для юриста и правозащитника, первоочередно, чтобы человек чувствовал себя свободным, чтобы у него не было в голове запасного варианта покинуть свою родину. Чтобы он был уверен, что страна его защищает, что ему от страны защищаться не нужно.
Чтобы людям разрешали свободно мыслить и свободно говорить, чтобы возвратили все митинги, пикеты в рамках закона, чтобы власть не выходила с дубинками и не запрещала высказывать свою позицию, чтобы вернули свободный интернет, чтобы люди чувствовали свободу в стране, чтобы они шли по улице и могли сказать то, что они думают, чтобы наше законодательство работало не на власть и чиновников, а на людей. Это очень большая и тяжелая работа, и тем более после окончания войны очень сложно будет работать с экономическим аспектом.
И чтобы у людей было больше возможностей в регионах: люди приезжали за новыми знаниями и карьерой не в Москву, Питер, Казань, а, например, в Саратов и Пермь.
Чтобы Россию развивали, чтобы у молодёжи не было мысли уехать, потому что за пределами страны лучше образование или работа, лучший воздух. Люди должны захотеть изменить это здесь, и чтобы эти изменения могли проходить безопасно.